В мае 2026 года в Россию приехала выдающаяся французская гитаристка Эдит Пажо (Edith Pageaud). Она выступила с двумя концертами в Москве на фестивале GUITARMAGfest, а также в Калуге и Нижнем Новгороде. 

По окончании фестиваля отцы-основатели "Гитармага" в лице меня и двух замечательных Дмитриев мы встретились с Эдит и побеседовали с ней. Общение происходило на английском языке в формате дружеской беседы, интервью бралось специально для Гитармага, размещаю его тут с бОльшим количеством фотографий.


***

– Эдит, первое впечатления от концерта: великолепная игра, интересные произведения и их интерпретация. Второе впечатление: ты много перестраиваешь инструмент и в процессе общаешься с публикой, рассказывая о себе и о том, что исполняешь. Это довольно необычно, и получается здорово держать зал. 

– Спасибо! 

– Из того, что ты рассказала на концерте, поразила история о прекращении занятий гитарой. Закончив музыкальное образование и получив диплом, ты перестала играть и лишь спустя годы снова взяла инструмент в руки? 

– Да. 

– Рассказ настолько противоречил услышанной музыке и уровню исполнения, что кажется невероятным. Давай начнем именно с этой истории. Почему ты бросила гитару и как к ней вернулась? Ведь ты и музыкальные конкурсы выигрывала, и первые премии получала с детства, и консерваторию окончила в подростковом возрасте… 

– Мне было четырнадцать, когда это все случилось. И да, это подростковый возраст. Честно говоря, тогда я об этом не задумывалась, но сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что меня не устраивал репертуар, который приходилось исполнять… 

– Это программные произведения, которые требовали педагоги? 

– Да. Франсиско Таррега, Фернандо Сор… То есть гитарная классика. Замечательные произведения, прекрасная музыка, но совершенно не мое. 

– Сколько времени длился перерыв в игре? 

– Семь лет. 

– Поразительно! Как удалось восстановить такой уровень игры, такой звук, такую скорость? Ведь в двадцать один год пальцы уже совсем другие, чем в четырнадцать. 


– Я не задумывалась об этом. Но все получилось довольно легко, потому что я заново влюбилась в гитару. Так что, наверное, поэтому. Это удовольствие, это счастье. Я просто начала играть, и все вернулось. 

– Чем ты занималась эти семь лет? Не возникало мысли, что однажды снова станешь играть? 

– Я была совершенно уверена, что к инструменту не вернусь. И когда люди говорили мне, мол, жаль, что ты бросила, у тебя большое будущее и так далее, я даже злилась, потому что это моя жизнь, я сделала тогда свой выбор. Я училась, хотелось завершить общее высшее образование. 

– А что ты изучала? 

– Философию. Думаю, она тогда была необходима мне, чтобы увидеть окружающее иначе. 

– Как произошло возвращение к музыке? 

– Это, пожалуй, нечто сродни озарению было. Я сидела на лекции о философии Платона. Очень интересный предмет, но преподаватель… Он вел его невыразимо скучно. И я вдруг поняла, что не хотела бы заниматься философией всю жизнь так, как он рассказывал. Вернулась домой с лекции, и как-то само собой возникло понимание, что стоит снова взять гитару в руки. 

– И вернула тебя в мир гитары музыка Александра Тансмана? 

– Верно. 

– Как это случилось? 

– Мне попалось видео, где Дима Илларионов исполняет Пассакалию Тансмана. Точную дату не назову, но это произошло как раз в период, когда я закончила изучать философию и начала возвращаться к гитаре. Услышав Тансмана, я испытала настоящий эстетический шок. Произведение глубоко меня тронуло и не только положило начало желанию играть снова, но захотелось и репертуар создать, который меня вдохновляет. Я люблю музыку барокко, и Пассакалия представляет собой захватывающее сочетание необарочной музыки с неповторимым стилем Тансмана. Это нечто совершенно уникальное. 

– На концерте ты говорила, что твоя мама знает русский язык и что она жила в России какое-то время. Расскажешь подробнее? 

– Русский она учила еще в школе, думаю, это вышло случайно. Затем изучала его и в университете. Она вообще очень способна к языкам и знает, помимо французского и русского, английский, немецкий, греческий, армянский. 

– Армянский? 

– Да, она армянка. 

– Так, а ты? 

– А я – наполовину, потому что мой отец – француз. Мама армянка, ее родители – тоже, мои предки по материнской линии бежали в Европу от геноцида армян и осели во Франции. К сожалению, со мной мама почти не говорила на армянском, так что этот язык я не знаю. 


– Что она делала в России? 

– Работала преподавательницей французского языка и говорит, что это был один из наиболее интересных периодов ее жизни. 

– Когда она здесь жила? 

– В 1980-е. 

– То есть в СССР. Тогда для нее это точно должно было быть интересным. Сразу вопрос на музыкальную тему. Этническая музыка, в частности армянская, – ею ты интересовалась? 

– Да, армянской, турецкой увлекалась в подростковом возрасте, но сейчас не могу сказать, что много ее слушаю. 

– А исполнять доводилось? 

– Одно время я играла на сазе, но сейчас только гитара. 

– У тебя любопытная посадка при игре – используешь кофр вместо подставки под ногу и ставишь обе ноги на него. Это удобно? 

– Обычно на концертах я использую подставку. Но сейчас, на гастролях в США, выяснилось, что чемодан слишком тяжелый (Эдит прервала гастрольный тур на несколько дней, чтобы прилететь в Россию на несколько дней и дать концерты, а затем вновь улетела в США.), приходилось в каждом аэропорту платить за перевес, так что я отправила сколько-то тяжелых вещей домой, и так получилось, что и подножка уехала тоже. Но когда я разыгрываюсь или играю на гитаре дома, то почти всегда использую кофр как подставку и ставлю на него обе ноги. Так почему бы не делать так на концертах? Тем более что платье у меня большое и чаще всего полностью закрывает кофр… 

– Кстати, многие слушатели отмечали, что у тебя очень красивый и элегантный наряд. 

– Спасибо! Это мой менеджер помогает подобрать и фасон, и наряд, потому что нелегко найти подходящее платье для такой музыки. 

– Самый что ни на есть барочный стиль получается. Давай поговорим о программе выступления – большинство произведений в оригинале не гитарные, то есть ты играешь много переложений. 

– Мне нравится исполнять то, что изначально было написано не для гитары. 

– И это в основном музыка эпохи барокко? 

– Верно. Получается и расширение гитарного репертуара, и нечто личное. Но я ни в коем случае не избегаю классических гитарных произведений. 

– Когда перекладываешь, например, скрипичное произведение, его можно более-менее "втиснуть" в гитарный диапазон, однако, если речь о клавесине или фортепиано… 

– … это сложнее. 

– На концерте ты исполняла Пассакалию Иоганна Капсбергера и перестраивала шестую струну куда-то гораздо ниже ноты до… 

– В ля. 

– Однако! А не проще в таком случае перейти на инструмент с более широким диапазоном, например на барочную лютню? 

– Я привержена исключительно гитаре, и это своего рода вызов – исполнить барочную музыку на ней. 

– Другой вариант: что насчет десятиструнной гитары? Тот же немецкий гитарист Стефан Шмидт, он блестяще исполняет Скарлатти, Баха… 

– Шмидт превосходно играет на десятиструнке, но в моем случае это не подходит.

– Не рассматриваешь возможность увеличения диапазона за счет дуэта гитар? Братья Ассад, братья Абреу великолепно исполняют барочную музыку. 

– Это, безусловно, вариант, но, повторюсь, мне интересно работать с классической шестиструнной гитарой. На самом деле, когда перестраиваешь струны, открывается много возможностей для исполнения. 

– Объясни тогда, пожалуйста, чисто технический момент. При сильной перестройке басовых струн падает их натяжение, и, как правило, они начинают дребезжать. Как ты избегаешь этого? 

– Гитара хорошая, она выдерживает такие эксперименты. На многих гитарах это невозможно, но моя справляется. 


– Как? Специальные струны или?.. 

– Нет. Я использую струны нормального натяжения. Вообще, думаю, многие исполнители просто не пытаются перестраивать басы низко и не знают, что их инструмент выдержит. 

– Что за гитара у тебя? 

– Это копия гитары Антонио Торреса, то есть классической испанской гитары, которую Торрес в XIX веке усовершенствовал. Разница в том, что верхняя дека моего инструмента сделана из карбона. То есть внешне это классическая гитара, но с инновациями. И тут есть два мнения. Есть люди, которым такое звучание не нравится… 

– На мой взгляд, звук потрясающий! 

– На мой – тоже. И, по всей видимости, именно карбон дает техническую возможность нормально исполнять мой репертуар. 

– Какой мастер сделал гитару? 

– Их было два. Первый создал сам инструмент; я, к сожалению, никогда не встречалась с этим человеком. Его зовут Томас Норвуд. Второй – заменил оригинальную верхнюю деку на карбоновую. Это Чарльз Беснайну – совершенно сумасшедший ученый-экспериментатор, он провел такой эксперимент, и вышло здорово. 

– У тебя один инструмент или играешь на разных? 

– Основная гитара одна. Есть еще баритон-гитара, она как раз позволяет исполнять более "низкие" вещи, ее строй на четыре тона ниже. Кое-что я играю на ней, но основным инструментом остается эта самая карбоновая гитара. 

– Не боишься, что с ней что-то может случиться? Ведь ты много путешествуешь… 

– С ней уже происходило много всего. Однажды перед концертом треснула головка грифа. И все же пока она выдержала все испытания. 

– Как ты делаешь переложения? Много бумажной работы? 

– Ее вообще нет. Все на слух. Я очень люблю произведения, которые исполняю, и так много слушала их в оригинале, что не возникает сложностей с переложением. Просто беру гитару и начинаю работать над транскрипцией, что называется, с ходу. С нотами и бумагой вряд ли бы вообще все получилось, это очень сильно тормозит и отнимает много времени. 

– А то, что переложила, записываешь в нотах? 

– Нет. Я очень ленива в том, что касается работы с бумагой, поэтому помню, что и как транскрибировала. 

– Получается, эти уникальные произведения есть только на аудио- и видеозаписях и в твоей памяти. Я знаю, что ты преподаешь гитару… 

– Да, в консерватории. 

– Что, если кто-то из студентов попросит ноты переложенного произведения? 

– Им придется подождать. (Смеется.) 

– И все же. Если музыкальное издательство предложит опубликовать переложения… 

На репетиции концерта

– Рано или поздно я, конечно, изложу все на бумаге, но пока это не входит в число приоритетов. 

– Сколько же произведений ты держишь в голове? 

– Честно говоря, не задумывалась. Оно как-то само все в ней укладывается. Предпочитаю играть по памяти и очень редко обращаюсь к нотам. 

– Память никогда тебя не подводит? 

– Почему же, бывает. Например, когда я очень уставшая – гастроли, много перелетов, переездов… Но такое случается с любым гастролирующим музыкантом, это в порядке вещей. И все же это мои переложения, поэтому они в памяти, в пальцах, и я знаю, что с ними делать. 

– Почему именно барочная музыка? 

– Сложно ответить. Тут мы вступаем на зыбкую почву обсуждения вкусов и пристрастий, это непросто объяснить. Меня очень привлекает гармония, обычно в миноре, с глубоко меланхоличной эстетикой… или, по крайней мере, с горько-сладкой. (Смеется.) Такое сочетание можно найти в музыке любой эпохи, но в барочной это сильнее цепляет, захватывает… 

– А современная музыка для гитары? Ты исполняла на концерте "Открытие" Филиппа Гласса, "Забвение" Астора Пьяццоллы, "Танец влюбленной голубки" Атауальпы Юпанки и ту самую Пассакалию Тансмана. 

– Музыку этих композиторов мне нравится исполнять и слушать. Но в целом современная музыка – это не мое, особенно атональные вещи. 

– Возвращаясь к Капсбергеру, это, пожалуй, в какой-то степени больше поздний ренессанс, чем раннее барокко? 

– Можно сказать и так, но границы у эпох расплывчаты. 

– Кто из композиторов эпохи барокко тебе ближе всего? Если это вообще корректный вопрос. 

– Например, Бах. Его "Страсти по Матфею" можно слушать бесконечно. Но я вижу свою задачу еще и в расширении репертуара для гитары, поэтому Скарлатти, Рамо, Бибер…

– Как воспринимают твои переложения те, у кого, если говорить шутя, хлеб отбираешь? Имею в виду пианистов. Поясню. Некоторые произведения, изначально написанные для клавишных, на мой взгляд, гораздо лучше слушаются на гитаре. Далеко за примером ходить не надо, есть гитарная классика – та же "Астурия" Исаака Альбениса. Да и Доменико Скарлатти долго жил в Испании, это наложило отпечаток на его музыку, и многие наиболее известные сонаты его хорошо "ложатся" на гитару. Но! Гитара не сравнится с фортепиано по многим техническим параметрам. На концерте ты играла и Рахманинова, а это уже совершенно не гитарный, а именно фортепианный, если можно так выразиться, композитор. Как такие эксперименты воспринимают другие музыканты, в частности пианисты? 

– Не вижу проблемы. Я исхожу из того, как музыка будет слушаться на моем инструменте. Получится переложение лучше, чем оригинал, или нет, нет смысла сравнивать. Главное – оно должно хорошо звучать на гитаре. По сути, получается уже как бы новое произведение для гитары. Резюмируя: мне нравится определенное произведение, я хочу передать его на шести струнах, и это ни в коем случае не вызов пианистам, это любовь к музыке. 

– Насколько для тебя важна аудитория? Как влияет ее наличие или отсутствие? 

– Однозначно в отсутствие публики играется иначе и в чем-то легче. Но я люблю выступать для аудитории, при этом размер зала и его наполненность значения не имеют. Гораздо большая проблема – кто именно сидит в зале. Можно выступать перед тысячной аудиторией и почти не волноваться, а можно играть перед десятком человек, но, если ты хорошо знаешь их, а они хорошо знают тебя, то тут стресс получишь по полной программе. 

– Как справляешься со сценическим волнением? Ведь оно приводит к ошибкам. 

– Бывает, что ошибаюсь при игре. Но тут важно не терять концентрацию и продолжать. Часто выручает мысль, что не надо быть блестящим исполнителем, а надо передать слушателю красоту произведения. 

– Таким образом смещаешь фокус с себя на то, что исполняешь? 

– Да, это помогает справиться. 

– Во время выступления ты часто смотришь в зал, на слушателей. Не теряется концентрация? 

– В моем случае визуальная составляющая не имеет большого значения для процесса исполнения. Мне нравится видеть лица слушателей, и я в этот момент не отделяю себя от них. То есть нет ощущения, что я – на сцене, а все остальные – там, в зале. И это приятно. 

– А нужна ли публика вообще? В качестве крайней точки зрения приведу слова одного из известнейших пианистов – Гленна Гульда. Он был вынужден концертировать, пока не заработал достаточно денег, чтобы перестать выступать на публике. И с тех пор выступал только в студии. Он говорил, фактически цитирую: "Когда выступаешь в зале Чайковского, ты обязан донести самый маленький штрих, самую тихую ноту до последнего слушателя, сидящего на последнем ряду". По его словам, это настолько энергозатратно, что идет в ущерб исполнению. То есть Гульд, получается, воспринимал большое количество слушателей как помеху, которая стоит между ним и музыкой. 

– Интересно. У меня как раз противоположное. Я очень не люблю записываться в студии – вид микрофонов заставляет нервничать, а выступление перед аудиторией, наоборот, воспринимаю как нечто естественное. 

– Над какими проектами ты работаешь сейчас? Если не секрет, конечно. 

– Над несколькими. Один из них связан с баритон-гитарой и в основном это как раз барочная музыка. Своего рода открытие для меня – исполнять произведения на таком инструменте. 

– И чью музыку будешь играть? 

– Пока экспериментирую, но точно будет Бах, будут произведения из репертуара, который исполняю сейчас, а вообще очень интересно на такой гитаре звучат классические гитарные произведения, например, "Воспоминания об Альгамбре" Тарреги. 

– Такой, скажем, философский вопрос. Уровень исполнительского мастерства у музыканта сначала растет, потом выходит на некое плато, затем, когда человек стареет, начинает падать. Если, например, напишешь книжку, изваяешь скульптуру, эти вещи остаются во времени. В музыке неким аналогом выступает аудио- и видеозапись. Но все же это не очень правильное сравнение, потому что исполнение – вещь разовая. Музыкант может каждый раз совершенно по-разному играть произведение и… 

– Поняла тебя. Музыка куда более эфемерная субстанция, зафиксировать ее, как текст в книге, невозможно. И не получится записать на аудио или видео каждое исполнение произведения. 

– Да. Плюс к этому уровень мастерства скульптора или писателя может развиваться в течение всей жизни – можно писать прекрасные книги и в семьдесят лет. Но в семьдесят не получится играть так, как в тридцать. Так вот, что ты оставишь после себя? И хочешь ли оставить? Ведь ты даже не записываешь ноты своих переложений. (Смеемся.) 

– Не представляю, как будет развиваться моя карьера в музыке дальше. Может, она будет долгой, а может, нет. Никто не знает, сколько и чего нам отпущено. Но я живу сейчас, делаю то, что люблю, то, что вызывает у меня восторг. О далеком будущем не задумываюсь. 

– Сколько концертов играешь в среднем в месяц? 

– По-разному. Сейчас пик гастролей, и эти два месяца я даю концерт почти каждый день. 

– Ничего себе! 

– Но весь год, конечно, так не бывает. Случается, что не играю ни одного концерта в месяц. 

– Как удается совмещать такую нелегкую и тем более разъездную работу с обычной жизнью? Как быть, если появится семья, дети? Ребенку не объяснишь, что маме надо поехать в турне. 

– Поэтому у меня пока нет детей. Но всему свое время. 

– Ответ философа. Когда ты вернулась к игре на гитаре после долгого перерыва, изучение философии как-то повлияло на твое исполнительское мастерство? 

– Опосредованно, думаю, да. Философия не повлияла на саму технику игры, но на жизнь я точно стала смотреть иначе, на карьеру, и так далее. Горизонт стал шире. А все это так или иначе влияет на исполнение. 

Беседовали Сергей Бойко, Дмитрий Смирнов, Дмитрий Илларионов. Все фотографии, кроме "На репетиции концерта", сделаны Леонидом Новиковым.